Четверг, 30 Март 2017 20:04

На великом погосте

Автор 

В год 100-летия Великой Октябрьской социалистической революции сайт ООД «Трудовая Россия» начинает публикацию серии очерков Станислава Рузанова об истории Революционного некрополя на Красной площади российской столицы – от момента его возникновения до наших дней. 

 

Великая Октябрьская революция 1917 года навсегда изменила не только историческую судьбу самого большого государства на планете, но и облик его главной площади. Именно с момента торжественных похорон героев Октябрьской революции у Кремлевской стены (т.е. еще до официального переноса столицы из Петрограда в Москву), Красная площадь стала приобретать особый, сакральный смысл. Именно здесь стали проходить все знаковые общественно-политические мероприятия первого на Земле социалистического государства рабочих и крестьян.

Здесь принимали присягу бойцы Красной Армии и клялись в верности Родине советские пионеры. Здесь проводили массовые манифестации и провожали в последний путь лучших из лучших Страны Советов. Отсюда уходили прямо на фронт 7 ноября 1941 года и сюда же вернулись с победой в 1945-м, швырнув потрёпанные нацистские знамена к ступеням Мавзолея. «Красный погост», как именовал некрополь у Кремлевской стены революционный поэт В.В. Маяковский, стал всемирно известным символом Советского Союза и вместе с тем неотъемлемой составляющей исторического ансамбля Красной площади и Кремля.  

Настоящий материал под общим наименованием «На великом погосте» повествует об истории становления советского революционного некрополя у Кремлевской стены, о его общественно-политической миссии и воплощениях в Советской России, СССР и странах «социалистического пространства».      

 

В центре площади – в сердце России 

Красная площадь – центр Москвы и огромной европейской и азиатской России. Центр Красной площади – Мавзолей.

Анри Барбюс

 

Мавзолей В.И. Ленина сооружение уникальное. Вряд ли в мировой практике найдется подобное ему произведение погребального характера, которое направлено не столько на пробуждение чувства траура и скорби по усопшему, сколько призвано было стать неизменным источником вдохновения масс, несущим нечто торжественное и жизнеутверждающее. Причем даже в то время, когда в памяти современников все еще были свежи траурные ленинские дни января 1924 года, которые, казалось бы, менее всего должны были располагать к бьющему через край историческому оптимизму – этой более чем характерной детали уникальной общественной атмосферы двадцатых годов минувшего века.    

О Мавзолее, знаменитой усыпальнице на Красной площади Москвы, и говорилось всегда по-особенному. Если могила– то неизменно великая[1].  Если склеп– то не просто погребальное сооружение, талантливое творение Щусева, но «новый в мировой истории архитектуры тип мемориально-общественного сооружения»[2], – «нагроможденные книги» (вот она, поэзия архитектуры!)  – в двери которого «никакая тоска не втянет… черна и вязка»[3].

Кстати, именно в этом, достаточно неординарном сравнении В.В. Маяковского лучше всего раскрывается главная особенность идейной нагрузки уникального сооружения у Кремлевской стены. Мавзолей здесь предстает, прежде всего, как монумент бессмертию идейно-политического наследия вождя революции, на что, кстати, еще в самом начале работы над проектом первого склепа, указывал сам Щусев. (То обстоятельство, что Мавзолей В.И. Ленина является именно могилой, склепом, в те годы никто даже не думал оспаривать, «сомнения» появятся несколько позже, и на качественно ином, преимущественно регрессионного характера, ветке исторического процесса).

Ну и наконец, эта удивительная трибуна над самым входом в усыпальницу. Мысль о ее возведении появилась одновременно с самой идеей сооружения особенного, не похожего на все существовавшие прежде, надгробного монумента. Она сопровождала все проекты ленинского Мавзолея, пока не была доведена Щусевым до совершенства. Совершенства, одновременно и архитектурно-эстетического, и, что не менее важно – идейно-политического.  

Московскому Мавзолею предстояло стать очевидцем (а нередко и непосредственным «участником») многих знаковых исторических событий, произошедших в ХХ веке на главной площади страны – собственно, и ставшей таковой во многом именно благодаря этому уникальному сооружению в самом ее сердце. На исходе столетия Мавзолею, как и всему революционному пантеону Красной площади, предстояло оказаться еще и в водовороте ожесточенных политических баталий, пережив с тех пор не один натиск целой череды ниспровергателей и временщиков от политики.

Это последнее обстоятельство, пожалуй, лучше других подтверждает сразу два важных тезиса, без понимания которых неослабевающее, а порой даже переходящее в общественную истерию внимание к знаменитой ленинской усыпальнице может показаться социальной аномалией. Первое и, наверное, главное заключается в том, что, как и указывал некогда сам Владимир Ильич, «те, кто действительно заслуживает имя политического деятеля, не умирают для политики», даже «когда наступает их физическая смерть»[4].

Второе, хотя и связанное с упомянутым выше обстоятельством, – это непосредственная заслуга самого архитектора Щусева. Возведенный им Мавзолей, в котором в гениальной простоте нашла свое законченное воплощение идея «монумента-трибуны», и теперь, спустя девяносто лет после погребения В.И. Ленина, менее всего скорбное, ритуальное сооружение, коих немало встречается на планете.

Мавзолей Ленина – это, прежде всего, уникальный памятник самой эпохе. Эпохе (хотя и относительно кратковременной по меркам истории), когда широчайшие массы почувствовали собственную сопричастность к реальному историческому процессу. В полной мере ощутили себя, что называется, субъектом истории и политики. Совершили грандиозный по историческим масштабам прорыв вперед, абсолютно убежденные, что непреодолимого и даже необратимого (сама идея Мавзолея в далеком 1924 году зримое тому подтверждение!) попросту не существует.

Вот почему Мавзолей, это выдающееся произведение Щусева, неотделим от конкретно-исторического общественного проекта его породившего. И, будучи его порождением – самый верный аргумент в его (этого проекта) пользу.

Именно поэтому все постылые, надуманные и глубоко провокационные «дискуссии», время от времени сотрясающие российское политическое пространство о «необходимости ликвидации Мавзолея» всякий раз закономерно переходят в плоскость ожесточенного обсуждения куда более значимой для современной России темы. Темы поиска исторической перспективы, невозможной без перехода к более действенной, а главное справедливой социально-политической парадигме (модели) бытия. Поиск которой на каждом новом своем витке с неизбежной закономерностью устремляет нас к бессмертному автору «Государства и революции».

Данный очерк не претендует на всесторонний анализ проблемы формирования легендарного «красного пантеона» в историческом сердце российской столицы, тем более что такие фундаментальные исследования в прежние годы (главным образом в советское время) появлялись не раз.

В настоящем материале делается лишь попытка заполнить некоторые, и по сей день встречающиеся пробелы в истории формирования советского революционного некрополя у Кремлевской стены. О появившихся за годы его существования наиболее характерных традициях и ритуалах. А главное – о влиянии, которое оказал московский Мавзолей и некрополь в целом на традиции и формы сохранения памяти о выдающихся деятелях современности у народов бывшего социалистического пространства. Памяти, которую они ныне с таким усердием рушат и без малого вот уже как четверть века «преодолевают».

 

Без молитвы и без посредников

Монументальный революционный некрополь на Красной площади в том виде, в котором он ныне нам известен, сформировался не одномоментно. Более того, никаких заранее установленных правил порядка погребения на Красной площади не существовало и, конечно, существовать не могло. И место первых погребений, и формы, которые после обрели черты важного государственного ритуала, были всецело определено самой логикой драматических событий, развернувшихся в конце октября 1917 года в Москве.

Как известно, в отличие от октябрьского восстания в Петрограде, события, связанные с вооруженным выступлением большевиков в Москве, приняли куда более напряженный и даже драматический характер. Не в пример Петрограду, «искусственному городу»[5] российского чиновничества, в котором, кстати, смену власти даже не сразу и заметили, именно в Москве острейшее социальное противостояние впервые приняло черты грядущей Гражданской войны и растянулось на целых 8 дней.   

Кульминацией восстания в Москве стали отчаянное сопротивление гарнизона юнкеров, укрепившихся в Кремле, последовавший затем его штурм, а следом и капитуляция сил, сохранивших верность старому режиму. Тотчас после капитуляции, новый временный хозяин второй российской столицы – Московский ВРК (Военно-революционный комитет) принял историческое постановление об организации торжественных похорон жертв революционных боев в Москве. Попутно заметим, что сама формулировка «жертвы революции» во всех без исключения документах тех лет: официальных резолюциях многочисленных советских и партийных учреждений или материалах советской же печати, носила подчёркнуто торжественный, героический характер.

Так, впервые проявился крайне важный для понимания всего будущего «красного пантеона» посыл, заложенный в самое его основание – идея торжественности смерти. Смерти, совершенной во имя общего, правого дела, а потому – «животворящей»[6] в самой своей основе. Именно отсюда, и только отсюда, будут проистекать впоследствии знаменитые строки В.В. Маяковского «смерть – не сметь!», и им же выраженное обостренное желание «встретить смертный час» («других желаний нету»!), «как встретил смерть товарищ Нетте» – не говоря уже о том, чтобы быть достойным лежать «с легшими под красным флагом». В этих строках, только и понятных в контексте невероятной по сегодняшним временам атмосферы первых революционных лет, нет и намека на позднесоветское пропагандистское бодрячество – тем более пошлое, чем дальше оно отрывалось от реалий действительности.

Подчеркнуто торжественный характер должны были носить и похороны московских коммунаров. Сейчас уже трудно установить, существовали ли какие-то иные предложения о месте последнего их упокоения, но два подряд заседания Московского ВРК однозначно указали в качестве такового именно Красную площадь. А вот насчёт даты похорон разночтения действительно имелись. Сначала приняли решение провести их в воскресенье 12 ноября, но затем днем похорон объявили пятницу 10-е.

Больше всего такое решение московского ВРК возмутило заседавший в те дни в Москве Поместный собор Русской православной церкви. «В преднамеренно совершенном без церковной молитвы погребении под стенами Кремля людей… – гласило его постановление за 17.11.1917 года, – Собор видит явное и сознательное оскорбление церкви и неуважение к святыне»[7].

Однако подобной реакции «отцов церкви» удивляться вряд ли приходится. Дело в том, что похороны московских коммунаров стали знаковыми для новой России в силу сразу нескольких важных причин. Первая из которых (она, думается, более всего и обеспокоила церковных иерархов) состояла в том, что «красные похороны» у стен Кремля не просто расставляли качественно иные приоритеты новой власти. Исключительно гражданский ритуал погребения знаменовал беспощадный разрыв нового политического режима с РПЦ – в подтверждении своей легитимности посредством церкви он более не нуждался. Лишенная поддержки высшей власти, церковь обретала отныне статус «добровольной общественной организации», а, значит, о ее былом привилегированном положении в общественной структуре речи уже не шло.

Московскому пролетариату посредники в лице церкви более не требовались. Как не требовались более грезы о царствии небесном. «И вдруг я понял, – напишет потом очевидец тех небывалых прежде похорон Джон Рид, – что набожному русскому народу уже не нужны больше священники, которые помогали бы ему вымаливать царство небесное. Этот народ строил на земле такое светлое царство, какого не найдёшь ни на каком небе, такое царство, за которое умереть – счастье»[8].

Второе, и думается, крайне важное с позиций истории российской государственности обстоятельство, так возмутившее высшее церковное руководство, состояло в том, что самим фактом подобного погребения «впервые власть в России показала, что торжественных похорон и захоронений достойны простые люди»[9].

По сути, похороны жертв революции у кремлевских стен открыли невиданный прежде в истории России процесс десакрализации государственной власти. Поруганными оказались вовсе не «святыни Кремля», на что указывало претенциозное постановление поместного Собора. Поруганной оказалось само «священство» и «таинство» высшей власти. С этой точки зрения еще неизвестно, что нанесло более грандиозный и сокрушительный удар по столетиями формировавшейся в России системе отчуждения «низов» от социального творчества: исторические постановления Второго всероссийского Съезда Советов и все последующие мероприятия советской власти по учреждению «самодержавия народа»[10] (преодоление парламентаризма, разделения властей, и т.д.), или величественные похороны представителей «четвертого сословия», героев революционных боев в Москве, у самого подножия Кремлевской стены, за которой – место традиционного погребения высшей российской аристократии.                   

 

Формирование святыни

С появлением двух братских захоронений справа и слева от Сенатской башни Кремля, Красная площадь стала приобретать особое значение в системе идеологических ценностей и координат нового революционного государства. С официальным же возвращением Москве столичных функций (после более чем двухсотлетнего перерыва в марте 1918 года в Москву была перенесена резиденция первого рабоче-крестьянского советского правительства – СНК РСФСР), к Красной площади возвратился еще и статус главной площади страны, ее исторического, сакрального центра.

Вполне логично, что эти события самым непосредственным образом отразились на судьбе московского революционного пантеона.

Еще до официального переноса столицы российской советской Республики в Москву, на Красной площади стал зарождаться важный ритуал. Отныне все знаковые мероприятия: от демонстраций и митингов трудящихся города до приведения к присяге бойцов Красной гвардии и рабочей милиции стали регулярно проходить именно у «Стены коммунаров» – мемориального революционного некрополя, который с каждым новым годом Советской власти только усиливал свою идеологическую нагрузку. И фактически из «городского» достаточно скоро превратился в «общенациональный пантеон»[11].

Именно в силу этих обстоятельств, было решено не ограничивать зарождавшийся ритуал торжественных «революционных похорон» на Красной площади захороненными там 240 жертвами октябрьских боев в Москве (238 погребенных в день официальных похорон 10 ноября и еще двое его участников, скончавшихся от полученных ранений и захороненных у стены позднее). Вполне естественно, что сам ритуал похорон на Красной площади от раза к разу все более совершенствовался, приобретая зримые черты важнейшего церемониала Республики.

Вскоре именно среди захоронений коммунаров нашли свое последнее пристанище деятели российской и международной революции, умершие в последующие годы как своей смертью, так и вследствие катастроф или террористических актов. В 1927 году последним погребенным среди братских могил стал многолетний участник российского революционного движения выдающийся советский дипломат Петр Лазаревич Войков, героически погибший на своем боевом посту от рук безродного террориста в Варшаве.

Уже в наши дни именно советскому полпреду П.Л. Войкову предстояло стать объектом особо изощренных фальсификаций и злобной черносотенной атаки в связи с известными событиями, произошедшими в ночь с 17 на 18 июля 1918 года в Екатеринбурге. Бесчисленные спекуляции вокруг имени Войкова (как правило, восходящие своими корнями к белоэмигрантским и откровенно черносотенным трактовкам екатеринбургской трагедии) о его якобы «исключительной роли» в расстреле особ бывшей царской фамилии, породили небывалое число самых невероятных мифов, не имеющих ни малейшего отношения к реальным историческим событиям. Более того, посредством СМИ (апогеем такого мифотворчества является телевизионный сюжет программы телеканала «Россия-1» «Вести недели с Дмитрием Киселевым» за 8.11.2015), они еще и перекочевали в некоторые академические издания. 

Не стоит сомневаться, что такие информационные «вбросы» не являются случайными. Они служат вполне конкретным целям: отвлечь внимание общественности от трагических провалов последнего двадцатилетия с обязательным переносом «исторической вины» за все происходящее сегодня на тех деятелей прошлого, у которых, в отличие от нынешних, все получалось. Причем получалось именно потому, что вся их деятельность – а в случае с П.Л. Войковым это никакому сомнению не подлежит – была пронизана духом обостренной социальной справедливости.    

Вполне примечательно в этой связи, что охочие на словцо и эффектный жест сотрудники Департамента информации и печати российского МИДа так ни разу и не среагировали (не говоря о том, чтобы дать квалифицированную оценку) на непрекращающуюся целенаправленную кампанию очернительства деятельности выдающегося представителя этого ведомства П.Л. Войкова. Революционера, снабженца, последовательного борца за интересы первого социалистического государства на дипломатическом фронте. Именем Петра Войкова москвичи, живущие в окрестностях одноименной станции метро, могут по праву гордиться.   

Продолжение следует

Станислав Рузанов     



[1] Малая советская энциклопедия, М., 1929. С. 783-784.

[2] Стоянов Н.Н. Архитектура Мавзолея Ленина. Государственное издательство архитектуры и градостроительства. М., 1950. С.5

[3] Маяковский В.В. «Хорошо!», поэма 1925.

[4] Ленин В.И. ПСС. Т.20. С. 8-9.

[5] Рид Дж. Десять дней, которые потрясли мир. М., 1959. С.204.

[6] Герои у Кремлёвской стены // «Толкователь», информационный ресурс. Ссылка: http://ttolk.ru/2013/07/08/герои-у-кремлевской-стены/ (Дата обращения: 13.12.2016)

[7] Цит. по: Рошаль С. К ним кто-то приносит букеты цветов… // журнал «Дилетант» от 27.05.2016. электронная версия издания: http://diletant.media/blogs/60866/615/ (Дата обращения: 10.02.2017)

[8] Рид Дж. Десять дней, которые потрясли мир. М., 1959. С. 212

[9] Герои у Кремлёвской стены // «Толкователь», информационный ресурс. Ссылка: http://ttolk.ru/2013/07/08/герои-у-кремлевской-стены/ (Дата обращения: 13.12.2016)

[10] Ленин В.И. ПСС. Т.32 С. 153.

[11] Абрамов А.А. У Кремлевской стены. М., 1987. С.36. 

Прочитано 314 раз
Станислав Рузанов

Станислав Рузанов - публицист, историк, преподаватель. Участник движения Трудовая Россия с 2000 года. В 2012 году был избран на пост председателя движения.

Оставить комментарий

Убедитесь, что вы вводите (*) необходимую информацию, где нужно
HTML-коды запрещены