Четверг, 31 Август 2017 10:52

На великом погосте. Часть-4

Автор 

В год 100-летия Великой Октябрьской социалистической революции сайт «Трудовой России» продолжает публикацию серии очерков Станислава Рузанова об истории советского Революционного некрополя у Кремлевской стены, его общественно-политической миссии и воплощениях в Советской России, СССР и странах «социалистического пространства».

 

Предыдущие разделы материала: Часть 1, часть 2, часть 3

 

Свет и тени великого погоста

Закономерно, что данные обстоятельства не могли не сказаться и на процессе формирования главного некрополя страны, ставшего (особенно после возведения ленинского Мавзолея) не только важным атрибутом идеологической системы ценностей в СССР, но и одним из первейших символов Страны Советов. 

В мае 1924 года среди братских захоронений у Кремлёвской стены появилось еще одно – умершего 22 мая Виктора Павловича Ногина. На момент смерти В.П. Ногин являлся Комиссара труда Московской области и заместителем наркома труда РСФСР, совмещая эти посты с ответственейшим председательствованием в Центральной ревизионной комиссии РКП (б) в1921–1924 гг. Но, естественно, не только по этой причине он был удостоен чести лечь среди братских могил участников революционных боев. Дело в том, что в дни большевистского вооруженного восстания в Москве, Ногин возглавлял московский ВРК, который и обеспечил победу революции во втором по значимости городе России. Тем более, что эта победа не в пример Петрограду далась революции куда труднее.

Но, как не раз любил повторять первый «президент» рабочего государства Свердлов, революционные биографии не предохраняют от ошибок. Было общеизвестно, что в апрельские дни 1917-го Ногин с рядом других большевистских деятелей не поддержал «Апрельские тезисы» Ленина. А тотчас после победы Октября Ногин оказался в числе тех, кто едва не учинил масштабный правительственный кризис первого революционного правительства, выступая за аморфную коалицию «всех социалистических сил» и на этой почве в числе прочих даже покинул Совнарком и партийный ЦК. Правда очень быстро признал ошибки и вернулся к руководящим советским и партийным должностям, а после смерти, последовавшей, кстати, через четыре месяца после ухода самого Ленина, Ногин вполне заслуженно разделил участок братского погоста у Кремлевской стены вместе с теми, которыми во время октябрьских боев в Москве руководил и с которыми победил.

В посмертных почестях В.П. Ногину также не было отказано, что объясняется все еще сохранявшейся на момент его смерти той особой, «ленинской» атмосферой партийного и советского руководства, складывавшейся годами ожесточенных споров и дискуссий при выработке тяжелейших и судьбоносных решений для истории русской революции. По вполне понятным причинам такая атмосфера уступит затем дорогу директивному, командному, а нередко и открыто волюнтаристскому стилю эпохи «великого перелома».

Вдобавок к этому, немалое значение играло то обстоятельство, что будучи, по воспоминаниям В.М. Молотова, на порядок жестче Сталина в политике, Ленин при этом профессионализм ставил выше отдельных сиюминутных политических слабостей и колебаний. Слабостей, которые в случае с Ногиным, даже едва не привели к кризису в СНК. (Вспомним в этой связи, также ленинское «Письмо к съезду», в котором предоктябрьские политические шараханья Каменева с Зиновьевым, он называет всего-навсего «октябрьским эпизодом» их биографии, а сам Зиновьев, по ленинскому же наставлению, станет даже первым председателем Исполкома «всемерной коммунистической партии» – Коминтерна).

Но не прошло и года, как ситуация начала меняться. Причем не последнюю роль в этом сыграли развернувшиеся ожесточенные идеолого-политические баталии по вопросу «о построении социализма в одной стране» и борьба за ленинское наследство – по сути, за право на единоличную трактовку ленинизма со стороны различных непримиримо противостоявших друг другу групп внутри РКП (б).

Так, в августе 1925 года стало известно, что во время лодочной прогулки на озере Лонглейк штата Нью-Йорк утонул Эфраим Склянский. На тот момент – председатель советской торговой миссии в США (Амторг), которая в условиях отсутствия советско-американских дипломатических отношений выполняла функции «и полпредства, и торгпредства, и базы для всей подпольной работы Коминтерна и ГПУ»[1]. Отправленный в мае 1925 года по линии торгпредства, Э.М. Склянский с момента образования Красной Армии и вплоть до 1924 года занимал влиятельный пост первого заместителя председателя Реввоенсовета Республики. До того – делегат исторического Второго Всероссийского Съезда Советов и член Президиума Съезда от фракции большевиков, а также член Военно-революционного комитета при Петроградском Совете – фактически, штаба вооруженного восстания в городе.

На момент победы Великой Октябрьской революции Склянскому исполнилось 25 лет. Всего на год он был старше революционного поэта Владимира Маяковского и состоял с ним в товарищеских отношениях. Незадолго до трагической гибели, Склянский и Маяковский неоднократно встречались в советском торгпредстве, т.к. именно на этот период пришлась очередная заграничная поездка Маяковского. Там же, в стенах Амторга, происходило прощание представителей советской миссии с телом бывшего замнаркомвоенмора, гроб которого отправлялся в Москву для отдания последних почестей. Как отмечали очевидцы, присутствовавший на церемонии Владимир Маяковский едва сдерживал слезы.     

Нетрудно понять, что по совокупности военных и государственных заслуг, и к тому же член партии с 1913 года, Эфраим Склянский имел все основания быть погребенным именно в нише Кремлевской стены – по уже успевшей сформироваться традиции. Но к удивлению многих замнаркомвоенмора схоронили на Новодевичьем. Подобное может показаться особенно странным, если учесть, что скончавшийся ровно через два месяца после Склянского, его преемник в Реввоенсовете и наркомате по военным и морским делам Республики, а вскоре и сменщик самого Троцкого на посту председателя этих ведомств М.В. Фрунзе был торжественно погребен на Красной площади за Мавзолеем. Причем не где-нибудь, а в самом центре революционного некрополя, в отдельном захоронении рядом с могилой первого председателя ВЦИК Я.М. Сверлова. 

Подобная посмертная оценка заслуг М.В. Фрунзе вряд ли может вызвать сомнения. Стоит помнить, что Михаил Васильевич вошел в историю русской революции не только талантливым полководцем Рабоче-Крестьянской Красной Армии, но и одним из зачинателей советского движения в стране – именно Фрунзе был одним из организаторов первого в истории России Совета рабочих города Иваново-Вознесенска. Помимо этого, Фрунзе стал организатором боевой рабочей дружины, с которой позднее принял самое активное участие в декабрьском вооруженном восстании в Москве – последнем значительном событии Первой русской революции 1905-1907 гг. Возглавив Красную Армию после Троцкого, Фрунзе, вопреки досужим утверждениям, оставался самостоятельной фигурой и, несмотря на последующие мифы, «на руководящих постах в РККА продолжал курс Троцкого на реформирование армии»[2]. Однако в общественном сознании в силу специфики политического момента, сам Михаил Васильевич выглядел скорее как выдвиженец «группы Сталина», а значит, антагонист Троцкого. Именно в этом ключе и был впоследствии использован посмертный культ Фрунзе, призванный вытеснить из общественного сознания первых руководителей Реввоенсовета и РККА, под началом которых, собственно, и работал сам Михаил Васильевич.   

В отличие от М.В. Фрунзе, Склянский в общественном сознании однозначно ассоциировался с Троцким, первым заместителем которого долгие годы и являлся. Более того, его смещение с должности замнаркомвоенмора Республики как раз и стало началом широкомасштабного наступления против самого Троцкого, завершившегося вскоре отставкой последнего и победой т.н. «триумвирата» («тройки») Зиновьев – Каменев – Сталин, который, впрочем, вскоре после этой своей победы распался. Вот почему, по утверждению ряда исследователей данной проблемы (в частности, советолога Джорджа Урбана), вопрос о последних почестях бывшему первому заму опального вождя РККА Э.М. Склянскому принял исключительно субъективистский характер, не имевший никакого отношения к реальному вкладу покойного в дело становления Красной Армии и ее побед на фронтах Гражданской войны[3].

К сожалению, впоследствии подобная практика не стала исключением и после похорон Склянского. Об этом никогда прежде не говорилось, но есть все основания предполагать, что подобным образом (правда, в принципиально ином качестве и на принципиально ином витке общественно-политического процесса), был решен вопрос в отношении таких выдающихся деятелей большевистской партии и социалистического строительства как С.М. Киров (1934) и Г.К. (Серго) Орджоникидзе (1937).

Оба – деятели с солидным дореволюционным стажем, безусловные герои Гражданской и виднейшие участники напряженнейшей эпопеи, связанной с советизацией Закавказья. И Киров, и Орджоникидзе – оба, еще с ленинских времен, входили в состав партийного Центрального Комитета. После – на первейших позициях социалистической индустриализации страны. Причем Киров – не просто признанный лидер второй по значимости в стране Ленинградской парторганизации, но «любимый вождь рабочего класса Ленинграда»  – «наш Мироныч», имя которого было не случайно присвоено легендарному Путиловскому заводу, а Серго Орджоникидзе – народный комиссар Наркомтяжпрома СССР с самого момента его основания и вплоть до своей безвременной кончины. Наркомата, имевшего решающее значение для страны, совершавшей мучительный индустриальный рывок из тысячелетней экономической отсталости. Оба – блестящие народные трибуны, способные «зажечь» не только завсегдатаев партийных форумов, но и, что особенно ценилось в те годы, целые рабочие коллективы.

Что примечательно, безвременный уход С.М. Кирова и Серго Орджоникидзе обозначил важный рубеж в партийной и общественной жизни, после которого началась стремительная смена поколений в высшем политическом руководстве. (Пожалуй, за исключением самого Сталина и его ближайших сотрудников В.М. Молотова, Л.М. Кагановича, А.А. Андреева, К.Е. Ворошилова и «всесоюзного старосты» М.И. Калинина). Надо ли говорить о том, что далеко не всегда такая смена носила естественный характер, а в качественном плане была оправданной и даже продуманной. Часто ее атрибутами становилась внешняя, показная лояльность, граничащая с политической беспринципностью и карьеризмом. Подобные новые веянья мало соответствовали тем принципам «большевистского руководства», которые для многих поколений советских людей будут потом ассоциироваться с образом Кирова и Орджоникидзе. 

Вадим Роговин, автор ряда фундаментальных исследований по вопросам внутрипартийной политической борьбы и общественно-политических процессов в СССР эпохи «большой чистки», со ссылкой на воспоминания бывшего советского разведчика, майора госбезопасности А.М. Орлова (Лев Лазаревич Фельдбин) отмечает, что весной и летом 1934 года в Политбюро неоднократно возникали конфликты, «связанные с попытками Кирова улучшить продовольственное снабжение ленинградских рабочих». На этой почве, указывает В.Роговин, «Киров обвинил наркома торговли Микояна в дезорганизации обеспечения Ленинграда продовольствием», а, также, не дожидаясь санкций Москвы, сверхпопулярный в рабочей среде глава ленинградской парторганизации «использовал часть неприкосновенных продовольственных запасов Ленинградского военного округа, что вызвало резкое недовольство Ворошилова»[4].

Совершенно очевидно, что такие действия со стороны С.М. Кирова были продиктованы не одним только обстоятельством,  что «сам когда-то рабочий, он внимательно выслушивал их жалобы и, насколько мог, старался помочь»[5]. Принадлежавший к поколению старых большевиков, которых отличал демократизм, уважительное отношение к подчиненным и внимание к их нуждам, Киров неизбежно привносил подобный стиль руководства в ту среду, в которой ему доводилось находиться, вне зависимости от занимаемых им должностей. Упомянутый А.Орлов в своих воспоминаниях указывал, что «многие партийные и промышленные деятели высокого ранга, работавшие в разных городах, пытались добиться перевода в Ленинград: шел слух, что Киров поощряет инициативу своих подчиненных и выдвигает тех, кто хочет и умеет работать». Авторитет Кирова, заканчивает Орлов, «в Ленинграде был непререкаем. Наркомы в Москве меньше значили для директоров ленинградских предприятий своей отрасли, чем Киров»[6]

Кроме того, все без исключения эксперты неизменно отмечают, что именно на примере поведения Кирова и Орджоникидзе вне зависимости от быстроменяющихся условий внутрипартийной жизни, отчетливо просматривается то лучшее, что было воспитано в старых большевиках еще ленинского призыва. При любых обстоятельствах они имели свое мнение и были чужды той безапелляционности, которая позднее, по отчаянному признанию самого Сталина, превратит партию из революционного авангарда общества в «хор аллилуйщиков»[7]

Нетрудно понять, что все эти качества и обстоятельства, позволяли Кирову, равно как и Орджоникидзе, несмотря на их личную, глубоко товарищескую преданность И.В. Сталину, оставаться «вполне самодостаточными величинами в политике»[8]. Вспомним, что именно о Серго Ленин писал в одном из своих последних писем по национальному вопросу – кстати, сразу после скандального «грузинского инцидента», связанного с рукоприкладством со стороны Орджоникидзе на заседании грузинского ЦК: «…лично принадлежу к числу его друзей и работал с ним за границей в эмиграции»[9]. Более того, согласно поздним воспоминаниям Молотова, именно Ленин настойчиво продвигал Орджоникидзе в Центральный Комитет, несмотря на имевшиеся возражения части партийцев, указывавших как раз на далеко не простой характер ленинского протеже…

Почему же при таком послужном списке и такой биографии Орджоникидзе, не в пример тому же Кирову, после своей безвременной кончины оказался в официальном партийном пантеоне «вождем второго плана»?    

Дело, думается, вот в чем. Если в случае с Кировым (характер которого был не менее «тяжелым» чем у Серго), выяснения отношений на Политбюро дальше зала заседаний не выходили, а вся страна видела в нем последовательного, принципиального члена «сталинского руководства», то с Орджоникидзе было сложнее. И причину следует искать отнюдь не во взрывном характере самого Серго, о чем неизменно вспоминали впоследствии современники. Сразу после резонансного выстрела в Смольном 1 декабря 1934 года, когда в нескольких шагах от собственного рабочего кабинета в упор был застрелен лидер ленинградских коммунистов и член Политбюро ВКП (б) Киров, в стране в массовом порядке разворачивается поиск «антисоветского подполья». По сути, он вылился в сведение счетов с остатками деморализованных оппозиционных групп, об окончательном идейном разгроме которых в самом начале того же, 1934 года на историческом «Съезде победителей» в числе прочих говорил и сам Сергей Миронович. 

С середины 1936 года, особенно после возвышения во главе НКВД Н.Ежова, давшего имя целому явлению в истории советского общества второй половины тридцатых годов (печально известная «ежовщина»), общественный психоз по выявлению явных и мнимых «врагов народа» достиг апогея. Причем, ключевую роль в этом процессе играли именно советские спецслужбы, при Ежове окончательно «освободившиеся» от общественного и партийного контроля и, по сути, ставшие государством в государстве. Трагедия советских чекистов, которые не смогли и не захотели мириться с утратой их ведомством революционных традиций и идеалов, а также не желавших принимать участие в нарушениях социалистической законности – отдельный масштабный сюжет эпохи «Большой чистки». Сюжет, требующий отдельного, предельно острожного и скрупулёзного освещения. Благо, что и такие данные тоже сохранились, а некоторые из них общеизвестны.

Но известно и другое. Одним из принципиальных противников такой линии руководства НКВД, превратившего выявление «врагов» и «вредителей» в инструмент сведения личных счетов и в механизм устранения конкурентов для продвижения вперед по властной лестнице, стал именно Орджоникидзе.

Многочисленные сотрудники Орджоникидзе, подпавшие после трагической смерти своего начальника и одновременно покровителя под необоснованные репрессии и реабилитированные при жизни, неизменно вспоминали, как Серго, не доверяя следователям Ежова, лично посылал эмиссаров Наркомата тяжелой промышленности для собственной проверки фактов «вредительства» на вверенных Наркомтяжпрому предприятиях.  Более того, на этой же почве он фактически открыто вошел в конфликт с Ежовым, а также с его будущим сменщиком в НКВД – Берией, который аналогичную серию «чисток» организовал в дорогом сердцу Орджоникидзе Закавказье. (В 1932 году Л.Берия, несмотря на неоднократные категорические протесты Орджоникидзе, был назначен главой парторганизации Закавказья, где немедленно установил режим подозрительности, в том числе, на национальной почве). 

В 1936 году в Грузии был арестован старший брат Серго Папулия (Павел), что фактически положило начало серии репрессий в отношении членов семьи Орджоникидзе, произошедших тотчас после его смерти. Кроме того, в частных разговорах Берия лично настраивал Сталина против Серго, на что укажут потом в своих выступлениях на июльском Пленуме ЦК КПСС, состоявшемся тотчас после ареста Берия, его недавние соратники по «коллективному руководству». В канун исторического февральско-мартовского 1937 года Пленума ЦК ВКП (б) отношения между давними соратниками Сталиным и Орджоникидзе достигли пика напряженности. Все указывало на то, что, предчувствуя общий настрой Пленума (особенно в условиях развязанной общественной истерии по массовому выявлению «врагов народа»), Орджоникидзе до последнего момента пытался максимально смягчить политические формулировки итоговой резолюции, над которой совместно с Л.М. Кагановичем он в те дни работал. Одновременно с этим он продолжал контролировать рабочие поездки своих подчиненных, в ходе которых все отчетливее представала картина кричащих примеров дезорганизации работы ряда предприятий тяжелой промышленности в результате развернувшейся там истерии, связанной со шпиономанией и «разоблачением скрытых вредителей».

Как показывает реконструкция событий последних дней жизни Серго, дни 17-18 февраля были всецело посвящены указанным выше вопросам, которые, судя по всему, и собирался поднять Орджоникидзе перед участниками предстоящего Пленума. Многие полагают, что, останься Серго жив, еще неизвестно каким оказался бы исход Пленума. Надо полагать, что это последнее обстоятельство не могло не беспокоить сторонников развертывания широкомасштабной репрессивной кампании – в частности, многочисленных первых секретарей, озабоченных удержанием командных высот в своих руках[10].

И 17, и 18 февраля (фактически за несколько минут до смерти), у Орджоникидзе состоялось два телефонных разговора со Сталиным. По воспоминаниям очевидцев, оба – «безудержно гневных», в крайне резких тонах, «со взаимными оскорблениями, русской и грузинской бранью»[11]. Что характерно, 17-го же, на кремлевской квартире Серго прошел санкционированный Ежовым обыск. В первой половине дня 18 февраля на квартиру Орджоникидзе была доставлена папка с документами Политбюро – возможно, по вопросам предстоящего Пленума. Спустя некоторое время, в рабочем кабинете Орджоникидзе раздался выстрел. Прибывшие на квартиру наркома члены Политбюро во главе со Сталиным имели непродолжительный разговор с супругой Серго, после чего родилась официальная версия произошедшего. Согласно ей, не выдержав нагрузки, Орджоникидзе «внезапно скончался от паралича сердца во время дневного сна».        

Версия эта на годы вперед станет единственно возможным объяснением причины смерти Орджоникидзе, а о подлинной подоплеке трагической развязки даже в «ближнем круге» будут знать немногие. Так, Хрущев узнал о подлинных причинах смерти Орджоникидзе от Маленкова, а тот в свою очередь, от самого Сталина – в ходе случайного разговора с вождем после войны. Микоян обнародовал данные о самоубийстве наркомтяжпрома в своих мемуарах (полная их версия увидела свет только в постсоветские времена). Клим Ворошилов в разговоре с Генеральным прокурором СССР Руденко, ведшим дело Берия, открыто назвал главную на его взгляд причину подобного отчаянного шага Серго: «Его затравили, и нечего греха таить…»[12]   

О том, как самоубийство многолетнего соратника по партии расценил лично Сталин в одной из своих многочисленных бесед с поэтом и публицистом Феликсом Чуевым засвидетельствовал вынужденный политический пенсионер Молотов. На прямой вопрос Чуева: «– Когда Серго застрелился, Сталин был очень злой на него?», последовал не менее прямой, исключающий любое недопонимание, ответ многолетнего сталинского зама: «– Безусловно». В этой же беседе Молотов высказал суждение о покойном, которое если и не напрямую исходило от самого Сталина, то, безусловно, им разделялось. «…Я думаю, что интеллигентствующие чересчур его расхваливали. – Заключил Молотов. – Он последним своим шагом показал, что он все-таки неустойчив. Это было против Сталина, конечно. И против линии, да, против линии. Это был шаг очень такой плохой. Иначе его нельзя толковать»[13].

На посмертную оценку Серго (особенно в свете его самоубийства) не могло не сказаться еще одно немаловажное обстоятельство. Дело в том, что Сталин всегда крайне болезненным образом (именно как личный выпад против него самого) воспринимал сам факт «политического», и особенно, «партийного» самоубийства. Достаточно упомянуть воспоминания дочери Сталина Светланы о самоубийстве ее матери – жены и соратницы Сталина по партии Надежды Сергеевны Аллилуевой в ноябре 1932 года. Светлана вспоминала, что смерть Надежды «он воспринял как личное предательство». Более того, Светлана утверждала, что после матери осталось предсмертное письмо, адресованное лично Сталину, которое было «отчасти политическое. И, прочитав его, отец мог подумать, что мама только для видимости была рядом с ним, а на самом деле шла где-то рядом с оппозицией тех лет». Характеризуя общественную атмосферу в целом, Светлана Сталина замечала: «В те времена часто стрелялись. Покончили с троцкизмом, начиналась коллективизация, партию раздирала борьба группировок, оппозиция. Один за другим кончали с собой многие крупные деятели партии. Совсем недавно застрелился Маяковский…»[14]

Точно в таком же духе – именно как факт политического малодушия, граничащего с капитулянтством и даже предательством «генеральной линии», которая с конца тридцатых годов партийном и общественном сознании получила четкую персонификацию – и был воспринят «узким руководством» последний отчаянный шаг «неистового Серго». Его гибель внесла некоторые коррективы в работу февральско-мартовского Пленума ЦК ВКП (б): работу Пленума перенесли на несколько дней в связи с траурной церемонией похорон Орджоникидзе. Последняя носила подчеркнуто строгий, величественный характер, всем своим церемониалом подчеркивала значение фигуры покойного для Коммунистической партии и Советского государства. Урна с прахом Серго Орджоникидзе была замурована в нишу Кремлевской стены у самого торца Сенатской башни, став, тем самым, замыкающей левый ряд «Стены коммунаров», и более чем символично соседствовала с захоронением другого члена Политбюро – Сергея Мироновича Кирова, погребённого там же тремя годами ранее.

Но не успели смолкнуть траурные речи по скончавшемуся наркому, как участники Пленума были потрясены обрушенными на них откровениями Сталина, связанными с «делом Орджоникидзе». В своем Заключительном слове на Пленуме ЦК ВКП (б) 5 марта 1937 года Секретарь ЦК Сталин обрушился на кадровую политику своего недавнего соратника по высшему политическому руководству. Отметив, что «он был у нас одним из первых, из лучших членов Политбюро, руководитель хозяйства высшего типа», Сталин вместе с тем обвинил его в «небольшевистском… антипартийном методе подбора людей»[15]. Но что примечательно, история, связанная с Серго и его взаимоотношениями с «антипартийными элементами», которые, согласно, Заключительному слову Сталина, он опекал и активно привлекал к хозяйственной работе в возглавляемом им наркомате, в официальный вариант речи вождя, опубликованный массовым тиражом, не попала[16]. То есть была адресована исключительно членам партийного руководства – Центрального Комитета и, тем самым, как бы раз и навсегда устанавливала границы посмертного культа Серго в истории ВКП (б).

И действительно, посмертный культ Орджоникидзе всегда будет носить более народный, нежели директивный, высшими инстанциями «сверху» предписанный характер. Это особенно будет заметно в родном для Орджоникидзе Северном Кавказе, а также в регионах страны с максимальной концентрацией предприятий тяжелой промышленности – не менее родной для Орджоникидзе отрасли. И на это тоже были свои основания.

Ближайшие сотрудники Серго по наркомату тяжелой промышленности спустя годы вспоминали, что «все усилия соратников Орджоникидзе добиться выполнения правительственного решения об установке ему памятника наталкивались на глухое противодействие»[17]. Вспомним в этой связи, как тяжело было распорядительнице творческого наследия революционного поэта Маяковского Лили Брик «преодолеть… бюрократические незаинтересованности и сопротивление»[18], связанные с увековечиванием его памяти. Тогда, в 1935 году, на помощь Брик пришел лично Сталин, которому она и адресовала процитированное выше письмо. Но когда «после войны Сталину был предоставлен на утверждение список памятников, которые намечалось возвести в Москве», то «из этого списка… была вычеркнута лишь одна фамилия – Орджоникидзе»[19].

Тем не менее, уже в 1952 году на территории одного из санаториев Кисловодска был установлен памятник Серго, тогда как повсеместное монументальное увековечивание его памяти началось только с середины 1950-х. Вероятно, данное обстоятельство было напрямую связано с завершением «дела Берия» и попыткой искоренения его «наследия» в общественно-политической жизни страны. Символично, что тогда же, в декабре 1958 года, в самом центре бывшей Лубянской площади Москвы был торжественно открыт всемирно известный монумент Ф.Э. Дзержинского, простоявший там до событий августовского антисоветского переворота 1991 года. Появление Железного Феликса в самом центре советской столицы (что примечательно, именно в день чекиста), а также «монументальная реабилитация» Орджоникидзе должны были, таким образом, символизировать наступление новой эпохи, связанной с «преодолением культа личности» и «восстановлением социалистической законности».  

Судьба посмертного культа Кирова сложилась по-иному. После его трагической гибели по стране прокатится целая кампания увековечивания его памяти. Она призвана была по-новому показать значение его фигуры уже не столько для одного лишь Ленинграда, где его почти официально именовали «любим вождем рабочего класса», но и для трудящихся всей Советской страны. И подобное, при условии «глухого противодействия» в деле поддержания памяти об Орджоникидзе, объяснить совсем не трудно. Смерть Кирова, произошедшая в результате террористического акта, позволила группе Сталина консолидировать общество, обрушив его негодование и гнев в связи с подлым убийством на остатки оппозиционных групп, некогда противодействовавших «генеральной линии» (что в конечном итоге, привело к их окончательной ликвидации). Вышло так, что по своей значимости для всей последующей истории ВКП (б) да и страны в целом, насильственная смерть ленинградского вождя затмила даже события, развернувшиеся в кулуарах «съезда победителей». (XVII съезд ВКП (б), проходил с 26 января по 10 февраля 1934 года в Москве). И, кстати, не только их.

Как утверждает исследователь Вадим Роговин, «после смерти Кирова в его библиотеке были обнаружены книги Троцкого ”Моя жизнь”, ”Сталинская школа фальсификаций”, ”История русской революции”, ”Перманентная революция и сталинская бюрократия”, а также несколько номеров ”Бюллетеня оппозиции” и работа американского ”троцкиста” М. Истмена ”После смерти Ленина”». Утверждается, что еще при жизни Кирова по Москве ходили упорные слухи «о хороших личных отношениях Кирова с бывшими участниками правой и левой оппозиций», при этом было известно, что Киров лично «поощрял работу по созданию истории ленинградского комсомола, в которой участвовали большинство лиц, впоследствии обвинённых по делу ”ленинградского центра”» Причем, в «этой работе рассказывалось о заслугах ”зиновьевцев” в первые годы революции»[20].

Между тем, события, которые, вероятно, могли изменить сам ход истории советского рабочего государства, были связаны с решительным намерением группы «старых большевиков» двинуть на выборы Генерального секретаря ЦК ВКП (б) альтернативную Сталину кандидатуру – Кирова. Более того, одно из совещаний по данному вопросу проходило не где-нибудь, а на кремлевской квартире Серго Орджоникидзе. Отмечается, что на этом «тайном» совещании присутствовал целый ряд ответственных партийных руководителей, а пока они совещались некоторые делегации в кулуарах съезда открыто «ходили друг к другу и договаривались»[21] о консолидированном голосовании при избрании генсеком Кирова. Известно при этом, что сам Киров от сделанного ему предложения на квартире Сего отказался, а «Сталин немедленно узнал как о самом совещании, так и об отказе Кирова от сделанного ему предложения»[22]… от самого Сергея Мироновича. Думается, что предельно открытый и демократичный Киров стремился избежать всякого намека на «заговор», а также вероятность порожденного подобными неосторожными действиями партийного раскола – расколов тогда, после нескольких подряд лет напряженных внутрипартийных противостояний, боялись как огня.

Однако такая позиция Кирова повлиять на исход тайного голосования на выборах в новый Центральный Комитет уже не смогла. В его ходе выяснилось, что «почти четверть делегатов съезда с решающим голосом»[23] выступила против кандидатуры Сталина. Видимо, именно данным обстоятельством можно объяснить тот факт, что после XVII съезда партии неуставная должность Генерального секретаря оставалась вакантной. Сам Сталин предпочитал подписываться как «Секретарь ЦК» (следом за вождем в разное время свои подписи ставили его неофициальный «первый зам» Л.М. Каганович и официальный А.А. Жданов), а после войны – «Председатель Совета Министров СССР». Эту должность Сталин занимал с мая 1941 года и вплоть до марта 1953-го, когда за час до официального сообщения о смерти советского вождя его на этом посту сменил Г.М. Маленков[24]

Прах Кирова и Орджоникидзе был помещен за пределами «гранитной шеренги», где с конца 1940-х в окружении серебристых елей строго возвышались вырубленные в камне Свердлов, Фрунзе, Дзержинский, Калинин, а после них – Жданов и Сталин.

Продолжение следует

Станислав Рузанов



[1] Источник: «Survey» (Summer 1980, Vol. 25, No. 3, pp. 86-109), перевод с английского: «Альтернативы»  №4 - 2009

[2] Красные полководцы. М., 2014. С.28.

[3] Джордж Урбан: «…Когда останки Склянского привезли из Америки, Сталин шокировал своих коллег и особенно Троцкого тем, что отказался удостоить Склянского последней почести – захоронить его прах в Кремлевской стене». Источник: «Survey» (Summer 1980, Vol. 25, No. 3, pp. 86-109), перевод с английского: «Альтернативы»  №4 - 2009

[4] Роговин В.З. Сталинский неонэп. М., 1994. С. 74.

[5] Орлов А. Тайная история сталинского времени. М., 2014. С. 21.

[6] Там же. С.22.

[7] Цит. по: Рузанов С.А. Без права на отставку. К 60-летию XIX съезда КПСС // «Молния» №№ 512-513, 514-515, 516-517 за 2012 г.

[8] Кремлевские похороны: Серго Орджоникидзе. Документальный проект. Россия, телеканал НТВ, 2008-2009 гг.

[9] Ленин В.И. ПСС. Т.45. С.361.

[10] См. подробнее: Жуков Ю.Н. Иной Сталин. Политические реформы в СССР в 1933-1937 гг. М., 2010.

[11] Дубинский-Мухадзе И. Орджоникидзе. М., 1963. С.6. Цит. по: Роговин В.З. 1937. М., 1996. С.187.

[12] Роговин В.З. 1937. М., 1996. С.190.

[13] Чуев Ф.И. Молотов. Полудержавный властелин. М., 2000. С. 250-251. Курсив наш. – авт.

[14] Здесь и выше: Аллилуева С. Двадцать писем к другу. С. 109. Курсив наш. – авт.

[15] Сталин И.В. Заключительное слово на пленуме Центрального Комитета ВКП (б) 5 марта 1937 года. Стенографический вариант. //  Гласность, № 4 за 1996 г.

[16] См.: Фейхтвангер Л. Москва 1937. М., 2001. С.115-159.

[17] Роговин В.З. 1937. М., 1996. С.192.

[18] Цит. по: Рузанов С.А. Третья революция Владимира Маяковского. М., 2015. С. 57.

[19] Роговин В.З. 1937. М., 1996. С.192.

[20] Роговин В.З. Сталинский неонэп. М., 1994. С.75.

[21] Там же. С.52-53.

[22] Там же.

[23] Там же. С. 54.

[24] См.: Протокол совместного заседания Пленума Центрального Комитета КПСС, Совета Министров Союза ССР и Президиума Верховного Совета СССР от 5 марта 1953 года // АП РФ. Ф. 2. Оп. 2. Д. 196. Л. 1–7.

Прочитано 224 раз
Станислав Рузанов

Станислав Рузанов - публицист, историк, преподаватель. Участник движения Трудовая Россия с 2000 года. В 2012 году был избран на пост председателя движения.

Оставить комментарий

Убедитесь, что вы вводите (*) необходимую информацию, где нужно
HTML-коды запрещены